Иней

Это было самое тёплое лето в моей жизни.
Я просыпался с первыми лучами солнца, чтобы едва успеть одеться, перекусить лёгким завтраком и бежать в гараж – к своему блестящему и тёмному, как акулья спина, автомобилю. Я не пользовался услугами водителя – роль пассажира придавала мне чувство беспомощности. Я сам выжимал из своего железного коня максимальную скорость, мчась к ней.
Она всегда была дома, и я это знал. Врываясь ледяным свежим вихрем в затхлость её особняка, я мимоходом небрежно кивал мажордому и поднимался по круглой лестнице с широкими каменными ступенями на третий этаж, в её комнату. Она всегда находилась в своей комнате и была полностью готова к приёму гостей.
Я заходил, принимал короткие и привычные поклоны от служанок – девушек молчаливых и вышколенных безупречно, - после чего они исчезали за дверью, оставляя меня наедине с ней. В самом пребывании наедине я находил нечто волнующее. Она сидела в глубоком удобном кресле напротив окна, я садился на пуфик рядом, так, что наши лица оказывались на одном уровне, осторожно брал её тонкую холодную ручку и мягко говорил:
- Здравствуй, Иней. Какие новые слова ты выучила сегодня?
Она поворачивала ко мне своё безупречное лицо, выточенное из белого мрамора, и говорила прелестным, чистейшим голосом:
- Здравствуй.
А дальше начинала перечислять новые слова: эквилибристика, долг, прикроватная тумба, льдистый…их было много, этих слов, беспорядочных и звучащих как-то бессмысленно в её нежных устах. Я радовался каждому слову.
Впрочем, так было только в последние два месяца того лета. Прежде она не умела говорить «здравствуй» и поворачивать лицо к собеседнику.
Иней была дочерью моих дальних родственников – и сиротой после их гибели в автокатастрофе. Она осталась совсем одна в огромном и мрачном доме предков в свои четырнадцать. Я оказался ближайшим взрослым родственником, которого попросили взять на себя обязательства опекуна. Чисто формальные, утешили меня, ведь у девочки есть команда слуг, опытных в ухаживании за ней и знающих всё о её душевном недуге. Иней была «закрытой». Она почти не общалась с внешним миром, не ощущала его и не знала о нём.
Разумеется, я не был в восторге от перспективы опекать неизлечимую аутистку. Ещё совсем не старый, только что завершивший долгий бракоразводный процесс, я хотел прожигать жизнь в джентльменских клубах, борделях и дешёвых барах, где угодно, лишь бы без оглядки, обязанностей и целей. Однако способа галантно отвертеться от опекунского долга ни я, ни мой адвокат не отыскали, и мне пришлось ехать знакомиться со своей подопечной.
Вот тогда я и увидел Иней – точёную фигурку в платье из чёрного бархата с аккуратным белым воротничком, водопад пепельных локонов, обрамляющий узкое личико, и огромные, очень светлые, льдистые глаза. Иней выучила слово «льдистый». Знала ли она, что это цвет её глаз? Она вся была льдистой и хрупкой, как кружево инея. Я был заворожен её красотой и гробовым молчанием в её большой, роскошно обставленной комнате. Она ведь не говорила – совсем. Не отзывалась на своё имя, смотрела прямо перед собой. Служанки даже не могли точно сказать, когда она спала, а когда нет. Её глубокое кресло было удобным и для сидения, и для лежачей позы. Кормление, переодевания и прочие процессы были отлажены многолетней практикой. Иней была похожа на большую куклу – только дышащую. Но она была живой, и я чувствовал биение её сердца и знал, что она несчастна. Там, внутри себя, в страшном замкнутом мире одиночества и безнадёжности.
Решение найти врача, способного справиться с её недугом, пришло ко мне спонтанно, и я не заметил, когда мои поиски стали настойчивыми и фанатичными. Мне говорили десятки раз, что это бесполезно, что её осматривали разные специалисты, но никто не мог её вылечить. Но  я продолжал наводить справки, писать письма, искать статьи в газетах, ездить в другие города, преодолевая многие мили снежных пустынь и порой попадая в бураны. Наконец, один из моих очень давних знакомых – из тех времён, когда я экспериментировал с марихуаной и прочими веществами, - передал мне письмо от некоего таинственного профессора, заинтересовавшегося случаем Иней.
«Я уже имею за плечами опыт исцеления подобных недугов, - писал профессор. – Однако мне потребуются особые условия для работы. И, разумеется, щедрая оплата моего труда, так как он будет продолжителен и сложен».
Уже вступило в свои права лето, и толстый слой льда сошёл с окон, когда профессор – длинноногий, сутулый и тощий человек, никогда не снимавший толстый кашемировый шарф, - прибыл поездом в наш округ.
- Ужасно боюсь холода, - пояснил он, прижимая шарф к горлу, и так защищённому глухим воротом пальто. – Давайте не будем терять времени. Везите меня к пациентке.
После долгого осмотра наедине профессор деловито сообщил мне:
- Она излечима. Докторишки, которые это отрицали, просто лжецы или неучи. Но процесс лечения не будет лёгким. Как в этом доме с электричеством?
Я удивился:
- Всё в порядке. Лампы горят исправно, сеть охватывает весь дом.
- Отлично. Мне понадобятся разряды высокой мощности.
- Вы…используете электричество как метод лечения?
- Не только и не столько его, но в том числе.
- Но медицина уже отказалась…
- Медицина отказывается от многого. И отрицает многое. Слабаки и неучи в белых халатах говорят, что электричество не способно ни лечить, ни воскрешать. Неужели вы вправду в это верите?
Я ничего не знал о лечебных свойствах электрических разрядов. Меня волновало лишь благополучие Иней. Профессор уверял меня, что пациентка не почувствует никакого дискомфорта. Он решил остаться жить в её доме и проводить процедуры вечерами, а мне дозволил навещать Иней по утрам:
- Лучше – каждое утро. Так вы сразу оцените прогресс.
В тот день я сидел с ней рядом, как обычно, держал её ледяные пальцы в своих и думал о том, что скоро она заговорит. Увидит меня. Услышит моё имя. Услышит своё имя, чёрт побери. Я научу её читать книги. Пользоваться столовыми приборами. А ещё лепить снежки – в конце концов, она ведь ребёнок, а каждый ребёнок должен хотя бы раз в жизни слепить снежок. Вот так мы и проведём это лето.
Чувствовал ли я себя её отцом? Нет, отцовские чувства были мне абсолютно чужды. Она была ребёнком – но вместе с тем уже изящной и хрупкой девушкой. И я отмечал взглядом её точёный подбородок, очертания скромных губ, белоснежную кожу шеи, тонкую талию. Я любил смотреть на неё с чувством, которого ещё ни разу не испытывал при виде женщины или вообще человека, - чувством эстетического наслаждения.
Прогресс в лечении наметился через несколько дней. Она сказала своё первое слово: «Здравствуй». Сказала, пока ещё глядя в пустоту. Но это был звук её голоса, слово, прозвучавшее в гробовой тишине её комнаты.
- Сеансы проходят всё успешнее, - заметил профессор. – Скоро она будет знать всё больше слов. Научится различать голоса, видеть и запоминать лица. Я сделаю её полноценным человеком.
Я не сомневался – и регулярно выражал это в немалых денежных выплатах усердному врачу.
Итак, я уже описал, как начинался каждый мой день в последние два месяца того лета. Визиты к Иней становились всё продолжительней, потому что я терпеливо выслушивал все новые слова, которые она запомнила, а взгляд её ледяных глаз, обращённый на меня, завораживал. Но когда начинало темнеть за обледенелыми окнами, профессор, кутавшийся в свой шарф даже в помещении, мягко выдворял меня, потому что ему пора было начать процедуры. Однажды я спросил его нерешительно:
- С Иней сегодня что-то не то? Я чувствовал, как дрожат её пальцы. Мелкой дрожью. Раньше они не дрожали.
- Она просто устала. Её мозг сейчас трудится как никогда. Побочные эффекты неизбежны, но это скоро пройдёт.
Со смутным чувством тревоги за неё я ехал домой. Путь домой был не таким, как путь к Иней, неспешным и скучным. Мне не за чем и не к кому было ехать домой.
Через неделю одна из служанок заявила, что увольняется, отговорившись какими-то семейными обстоятельствами. Я отпустил её, нашёл ей замену. Через три дня уволилась и она. Оставшаяся опытная сиделка Иней на следующий день просто собрала вещи и уехала, в сумерках, тайком, без всякого выходного пособия.
- Не переживайте, - успокоил меня профессор. – Я сам, если надо, буду сиделкой при своей пациентке. Все необходимые процедуры я наблюдал уже сотни раз. Её прогресс меня поражает, я мечтаю довести лечение до конца и поэтому готов беречь её, как зеницу ока. Это будет настоящий переворот в медицине!
Профессор с каждым днём становился всё энергичнее и любезнее. А Иней знала всё больше слов, всё чаще смотрела на меня, когда я говорил с ней, и однажды даже пожала мою руку своими тонкими пальцами едва ощутимо. Они дрожали. Она холодная. И ей очень холодно.
Но лето кончалось, день стал короче и скоро должен был совсем померкнуть. Так же меркла моя надежда. Иней знала уже очень много слов – но так и не научилась составлять из них осмысленные фразы. Её голос, чистый и высокий, сделался ломким, губки дрожали и кривились, когда она с трудом проговаривала слова. Я наслаждался её глубоким взглядом – но потом, встав со своего пуфика и отойдя к двери, я видел, как она продолжает смотреть туда, где я сидел. Она смотрела в мою сторону – но она меня не видела. Я не существую для неё.
Эти мысли оставили горький привкус на моём языке – я ехал домой, ощущая его. Я наконец-то решился признаться себе, что профессор паразитирует на моих надеждах, и его опыты ничуть не приближают Иней к выздоровлению. Я уволю его завтра, решил я твёрдо. Чёрт с ними, с деньгами, пусть забирает их и уезжает. А я останусь с Иней – с моей холодной и равнодушной принцессой. Мне не найти вторую девушку, которую я смогу полюбить такой чистой и безгрешной любовью. И пусть она мне никогда не ответит – настоящие чувства не умирают от отсутствия взаимности.
Но на следующий день я не нашёл профессора в особняке. Почти что плачущий мажордом объяснил мне, что он просто исчез. К особняку не подъезжал транспорт, никто не забирал его, он просто ушёл в ночную метель и растаял. Но плакал мажордом не от этого.
Иней нашли рано утром под окном её комнаты, на заледенелом тротуаре двора. Её тонкая шея была сломана.
- Это сделал профессор?! Это он?! – захлёбываясь гневом, спасавшим от осознания, рычал я.
- Нет, - покачал головой мажордом. – После того, как он пропал, я проверял её. Она сидела в кресле и дышала. Это не может быть он. Это…это она сама…
- Но…как…зачем…- Я уже мог составлять предложения ничуть не лучше, чем Иней.
- Она кричала каждую ночь, - тихо сказал мажордом. – Просто выла. Так говорили служанки, они спали в соседних комнатах и всё слышали. Может, профессор и лечил её, но скорее – пытал. Это электричество…мы сидели при свечах, потому что он замыкал всю мощность на своём приборе.
- Она бы не смогла…
- В последние дни она ходила…очень мало, но она переставляла ноги. Она начинала чувствовать, но чувствовала только очень сильную боль…
Потом я мчался сквозь метель на своём автомобиле, так быстро, как никогда не мчался к Иней, чтобы добраться до железнодорожной станции и перехватить профессора, который, как я вбил себе в голову, собирался бежать с моими деньгами на поезде. Конечно, мне было плевать на деньги. Я хотел замкнуть электрическую цепь на мозгах этого изувера и пустить по ней мощнейший разряд.
Колёса скользили по заледенелой дороге, визжа, и в какой-то момент я понял, что автомобиль едет совсем не туда, куда нужно мне.
«Умереть – это выход», - успел подумать я.
Но я не умер. Однако после той аварии я стал в каком-то смысле ближе к Иней – теперь я тоже всегда сижу в кресле, в удобном инвалидном кресле. Мой особняк тих и сумрачен. Я одинок в гробовой тишине своей комнаты уже много лет. Я могу говорить. Но зачем?
Но ты, неведомый читатель, которому я решился рассказать эту историю лишь потому, что у тебя нет шанса встретить меня живым, наверное, недоумеваешь, почему мою подопечную звали Иней. Её имя было другим, это лишь прозвище, данное мною ей после того, как я забыл её имя. Имена остальных персон этой истории не стоят упоминания.