О сыре и сюре

Я люблю сыр. Очень люблю, прямо ни дня не могу без сыра.
Я знаю, что сыр бывает «колбасный». Знаю, что колбаса бывает с вкраплениями сыра. Все это ужасная гадость для меня, мне приятен только сыр. Вонючий камамбер, деревянный пармезан, горькодырчатый маасдам, взбитосливочный маскарпоне, бесхитростный адыгейский – я любой сыр могу понять и принять. Даже наглую брынзу.
Но когда мне показывают огрызок краковской, с утверждением «это сыр» и оговоркой «в моем понимании» – это меня обижает чрезвычайно.

Что за продукт такой загадочный – сюр? Думаю, не нужно это обсуждать – все здесь взрослые, все прошли регистрацию, значит, образованы не ниже среднего. Если кто-то что-то забыл – воспользуется поисковиком: да здравствуют технологии!
Но коль скоро я ставлю оценки, наверное стоит озвучить, что такое сюр «в моем понимании». Чтобы вы могли крикнуть «судью на мыло», или… не крикнуть.
Сюр раскрепощает, ломает стереотипы, позволяет смешивать стили и направления, импровизировать, экспериментировать…
То есть – предоставляет полную свободу? Увы, нет. Мы же, как замечено было выше, взрослые и точно знаем, что полной свободы не бывает.
Сюр – это не попса, сюр не терпит избитого и пошлого. Сюр – это неожиданное, образы, идущие изнутри, переплетение символов и ассоциаций, уход от прочного обыденного в сторону зыбкого хаотического, отказ от логики в пользу интуиции.
Вампиры, лешие, кикиморы сами по себе никакого сюр-статуса не имеют. Эссе, вся парадоксальность которого состоит в отсутствии связи между цитатами и основным текстом, хоть и напоминает тем самым «изумительный труп», любимую игру сюрреалистов, но тоже сюром не является.

Вернемся к началу. Подведение итогов - всегда стресс. Поэтому мне захотелось сделать обзор… в виде сырной тарелки, и пригласить читателей. Для дегустации, для спокойной, вдумчивой, неспешной беседы. Итак - берем по бокальчику красного и пробуем, сравниваем, оцениваем (то есть если кто-то не прочитал еще сыр соседа своего и не оставил отзыв – самое время это сделать).
Прошу заметить: ни рыночная стоимость объявляемого сорта, ни мои личные вкусовые пристрастия не принимались во внимание, все ассоциации выстраивались относительно органо-лептических свойств продукта.

Рекомендации к выживанию

Сыр «Российский»
Идея с возможностью переименования инстинктов показалась мне чрезвычайно интересной. Да и слово-то какое найдено – рубильник – брутальное, бескомпромиссное. Не какая-нибудь маленькая глупенькая кнопка на сенсорной панельке, и не какой-нибудь невзрачный тумблер. Рубильник – сразу видится старая добрая отмашка, усилие, рубящее гагаринское «поехали», после которого все непременно кардинально изменится.
Круто!
А вот подача совершенно не порадовала.
Излишне резкое начало:
«Предположим…»
Простите, неведомый голос, это Вы мне? А кто я? И где я? Я студент, проснувшийся посреди лекции? Или бабушка, неудачно включившая радио? И кто Вы, голос, столь решительно предлагающий попредполагать? Сграбастали читателя и с первой строки окунули – куда? Зачем?
Оказывается – эксперимент. И меня, ни больше ни меньше, собираются есть. Внезапность – отличный прием, если применять его грамотно. И в середине текста он замечательно работает. И, мне кажется, будет работать еще замечательней, если автору удастся смягчить начало.
Условия эксперимента оглашены довольно сумбурно. На мой взгляд, многовато «выканья», при чем «вы» – это и «еда», и голодающий. «Звериный голод не считается с мольбой, особенно, когда перед вами еда» - вот здесь, к примеру, просится не «перед вами», а «перед ним», к тому же многозначность глагола «считаться» снижает скорость восприятия.
Поскольку основной тон выбран сухо-научный, с автором хочется сухо научно спорить. Для начала – найти десять отличий между чувством и эмоцией, потом – между эмоцией и инстинктом и, наконец, поговорить об отличиях инстинктов условных от безусловных. Потом напомнить, что если ставится знак равенства между голодом и любовью, значит, поедание партнера есть не что иное как акт любви, можно даже сказать - высшая степень проявления благородного чувства.
Спорить хочется, но не можется, поскольку критик, понятное дело, будет отослан к трем всеобъемлющим буквам: сюр, как известно, на то и сюр.

Смерть Лешего

Моцарелла с рассолом
Подзаголовок призывает читателя отнестись к тексту с особой серьезностью. Это не рассказ, это метафора, собранная из множества метафор, машина, в коей тысячи сложных схем и механизмов, венок, сплетенный из удивительных цветов, возложенный на могилу товарища. По крайней мере именно таким мне видится основной замысел.
«Любой может увидеть направленный на него пистолет или пружинящий замах отведенной для удара руки, заканчивающейся кинжалом. Но свернувшуюся змею, под хитросплетением проводов, узлов и агрегатов, порожденную нерасторопным братом или халатным другом, можно только почувствовать». Хочется добавить, что было бы здорово иметь возможность тренировать интуицию. Литература, в принципе, то самое «хитросплетение проводов», в коем таится опасность. Опасность потерять читателя не рассказав ему о главном. Опасность потеряться самому в узлах и агрегатах. Троп – прибор, при помощи которого автор показывает читателю то, что видит сам. Можно четко показать ландшафт, а можно напустить туману и снизить видимость до нуля, можно и вовсе намеренно сбить читателя с курса. Это здорово – вводить в заблуждение, скрывая половину картинки, искажая действительность и только в финале ошарашить действительным положением дел. Но данный текст – совсем другая история. Если бы у меня просили совета, он был бы простым: убрать лишние «облака». А вот какие именно – решать автору и никому больше.
Чтобы избежать голословия, приведу маленький пример: «Ведомый увидел, что самолет ведущего, сотрясаясь крупной дрожью стиральной машины, в центрифуге которой все белье скопилось на одной стороне, склонился в глубоком реверансе перед океаном». Метафора обязана быть точной, одно кривое слово – и читатель видит что-то не то. Но всякая метафора звучит в контексте, об этом тоже не стоит забывать. Приведенная цитата – кульминационный момент историии. И после всех мегапафосных песен Садко, молотов Тора, холмистых блудниц, древних метателей дисков, меандровых змей, вампиров, выпивающих жизнь поколений и серебряных (не золотых, это важно!) коней читателю предлагается вообразить… стиральную машину в реверансе. Можно ведь обойтись и без сталкивания столь разных понятий. Брать не количеством метафор на строку, а качеством. Ни стиральная машина, ни самолет не могут изобразить реверанс, для этого нужны ноги, как минимум. Перегруженный «каплями» борт не взлетит, перегруженная образами фраза теряет смысл.
 «Лучше она чувствуется в похмелье, когда кончики обнаженных нервов полощутся на ветру злословия, как вывешенное хозяйками белье» – контастный душ, от бытовухи к высокому штилю и обратно. Мне страшно представить «кончики обнаженных нервов», которые «полощутся» где бы то ни было. Всё, больше никакого спиртного. Ни-ког-да! Симбиоз штампов: "Не в силах более сдерживать себя, он понесся к серой необъятной жилетке, чтобы выплакать слезы последних обид". Только ленивый не сравнивал грозу с молотом Тора, а молнию - со змеей.
Прямая речь пафосна, нелепа, как и "мысли" Лешего, которые к тому же  оформлены не правильно.

"Подчиняясь приказам невидимого бича, они загрохотали так, что затряслась диафрагма и все, что располагалось рядом с ней. Даже сердцу передавалась эта вселенская дрожь" - не могу не заметить, что грохот и вибрация - разные вещи, и что автор, по всей видимости, весьма смутно представляет, что же там находится возле диафрагмы. 
Пройдет мимо девушка в простом белом платье – и вы невольно обратите внимание на цвет глаз, на мягкий блеск волос, почувствуете запах шампуня. Все это – в дополнение к тем приятным мелочам, которые фиксируете помимо своей воли. А про ее подружку «в чем-то пестреньком» ничего вспомнить не сможете – слишком много красивостей создают хаос. Вот и я, при всей серьезности, продиктованной подзаголовком, не могу толком вспомнить Лешего – каким он был, почему погиб.

Бесконечный торговый центр

Маасдам. Острый, горький, своеобразный
Если говорить об общем впечатлении – порадовала именно сюрреалистичная форма изложения: текст напоминает сон и притчу одновременно. Блуждая по коридорам жизни (галереям торгового центра), без смысла и определенного направления, фокальный персонаж анализирует ярлыки и ценники, в равной степени уставая как от роскоши, так и от пустоты, удивляется пренебрежению к тому, что кажется ему истинным. А потом автор взял – да и оставил героя, прямо, можно сказать, на пороге самоидентификации. Мне, читателю, разумеется, жутко интересно: что же там будет дальше. Но таковы законы модернизма: я тебя привел, а дальше, братец, думай сам. И все же, мне видится, для настоящего полета читательской мысли разгон взят недостаточный.
Посмотрим технические характеристики. Гиперболы, вкусные гиперболы, доходящие до абсурда. Некоторые моменты показались прямо-таки чрезвычайно удачными: «Чайные сервизы, загадочные доисторические кувшины, рецепты приготовления особых эликсиров, портреты ангелов, демоны из хрусталя, сила сострадания, дым откровения – в особенно оживленных районах ценники крепятся даже к этому, и потому, если встречаешь что-то подобное позже, в более пустынной местности, без охраны продавца – то, чаще всего, пририсовываешь ценник самостоятельно, даже не воображением: твоя привычка смотрит вместо тебя, и твоя собственная память берет тебя под уздцы – такая послушная, такая преданная, словно механическая собака» - невероятно тонкое, изящное наблюдение. Читаешь, радуешься и тут хлоп – какая-нибудь бульварщина типа: «спустя один вздох она отлепила свои губы от его рта». Вот такой загадочный полосатый текст. Кое-какие ляпы невольно хочется оправдать грубым переводом. Так, к примеру, меня озадачили уроненное «в пороге» ведро и вездесущее совершенно неуместное «почему-либо»: «Я был слегка не в себе из-за неожиданной покупки, я прислонился спиной к стене, я пытался отвлечься от своего состояния, глядя на трех красавиц, но почему-либо слов их разговора не было слышно. Посреди комнаты почему-либо возвышалось три раковины, с тремя парами кранчиков…». И, конечно же, не все повторы в приведенном фрагменте кажутся оправданными.
Блуждание, разумеется, должно утомлять. В принципе, эффекта можно было бы достичь простым перечислением, но автору показалось этого мало, и он плеснул в текст воды.
Создалось ощущение, что, отдавая предпочтение «потоку сознания» автор принял решение не шлифовать текст. На мой субъективный взгляд – совершенно напрасно.

Ты

Пармезан, твердый и хрупкий. Мой любимый
Паутина противоречий, лабиринт парадоксов. На холст вместо тяжелого масла ложится капризная акварель, бархатная шкатулка хранит великую ценность – коллекцию обид, художник, чтобы добавить картине реалистичности, пишет, закрыв глаза. Женская резкость, робость мужчины, улыбка, означающая страх…
Кто более всего не похож на тебя? Кто навсегда останется загадкой, кто никогда не покинет тебя и, вместе с тем, никогда не будет на твоей стороне? Ответ – в названии.
В автопортрете – диалог сознания и подсознания, светлого и темного, очевидного и непознаваемого.
Миниатюра сложная и тем не менее весьма цельная. Автору удалось сочетать не сочетаемое: жесткий образный ряд подчеркивает эмоциональную хрупкость гармонии.

Новогодняя охота

Колбаса краковская
Автор относит произведение к сюрреализму. Вот так отнесет, положит, посмотрит – эх, хорошо лежит! И уйдет по своим делам. А тексту в этой нише неуютно, стремно. Хочется уползти куда-нибудь. К фельетончикам газетным, к бытовым зарисовкам, или, на худой конец, к фэнтези. Откровенно говоря, не могу с ним (с текстом) не согласиться. Не вижу экспериментов ни с формой, ни с лексикой. И, как ни крути, сколь не поворачивай, а нет здесь ни потока сознания, ни погружения во внутренний мир, ни оторванности от обыденного, ни иной какой «фишки». Зато имеются в ассортименте: седобородый юмор, изобилие совершенно неуместных бытовых подробностей, старушечья брюзгливость, невероятное количество штампов. Фольклорное допущение слегка разбавляет унылое повествование, но ни в какой мере не приближает к заявленной теме. Это я к тому говорю, что если бы рассказ участвовал в конкурсе сказок (фельетонов, бытовых зарисовок, фэнтези, нужное подчеркнуть) – балл, естественно, был бы выше.
Теперь о погоде. Композиция настолько жиденькая, что, кажется, первую часть можно легко собрать тряпкой. Семантические, синтаксические, пунктуационные ошибки – всякой твари по паре, а то и по дюжине на абзац,. Разглядывать бестиарий подробно не стану, поскольку считаю тексты «по теме» приоритетными, но одна фраза вызвала прямо-таки детское удивление: «Супруга обладала стальным характером, несгибаемой волей и извращенно садисткой хитростью». Хитрость – вот что, оказывается, отличает извращенцев энд садистов от прочего гражданского населения.
Допускаю, что все эти «дородные половины» и «перешагивающие рубежи бензины» были добавлены дабы читатель проникся отвращением к ГГ. И проникается читатель, глубоко и надолго, да только не к персонажу, а к тексту. И если автор вдруг скажет, что текст – аллюзия, что леший с кикиморой, соответственно, Создатель и Искуситель, кабан – Иов, а пассажиры «волги» – человечество, я ему не поверю. После «новоявленного Стаханова» – нет, ни за что.
Резюмирую: рассказ нуждается в серьезной доработке, теме не соответствует.

Разорванная неразрывность

Маскарпоне 
Оксюморон, вынесенный в заглавие, готовит читателя к чему-то неоднозначному, первый абзац переносит в лабиринты Эшера и заставляет включить ассоциативное мышление.
Яркий, пестрый, нетривиальный текст. Мне показалось, что автор «входил в образ» и, возможно, частично использовал автоматическое письмо. Тем не менее заметна работа, как с лексикой, так и с семантикой. Окказионализмы, дробление, смешение стилей, «плавающая» фабула – произведение напоминает калейдоскоп: картинки складываются одна за другой, быстро, причудливо, почти абстрактно. Движение эмоции передано через смену палитры: от чистого в яркое, из яркого в темное, а затем и вовсе в смешанное, а значит лишенное собственного звучания, серое. Образы, как мне показалось, нарочито клишированы и уплощены. Интересный финал: победа оборачивается очередным поражением, жизнь героя представляется лентой Мебиуса, ставящей все с ног на голову, заставляющей переоценивать события, меняющей ориентиры, сводящей к нулю любые усилия.
Признаюсь, далеко не все результаты экспериментов пришлись мне по душе. Пафос, быстрая смена персонажей и настроений, отсутствие определенной цели, нагнетаемая истерия – все это быстро утомляет и сопереживать не получается. Некоторые сочетания слов откровенно не удались: редкий читатель, к примеру, не поскользнется на «живительно-градусной мокроте». То же самое можно сказать и про образный ряд: в некоторых случаях ассоциации вызываются прямо противоположные тем, которые, как мне кажется, прогнозировались.
Иронизирует автор, или серьезен, как младенец – этого мне понять не удалось.

Вежливость королей

Колбаса с сыром
Мне было трудно. Ох, как же мне было трудно! Пришлось даже напомнить себе, дабы не растерять остатки самооценки, что мы тут не подкованностями меряемся в различных сферах, а обсуждаем художественные достоинства текста.
Итак – что оказался в состоянии понять мой скромный ненаучный мозг: его величество цезий, эталон точности, где-то долго томится (в силикате? в криогенной камере?), мечтая вырваться на свободу и прогуляться по Парижу. Я, не будучи персоной королевских кровей, устремления благородного цезия понимаю и разделяю. Родовспоможением (да простит мне автор такую метафору) занимаются, по всей видимости, сотрудники Национальной лаборатории метрологии и испытаний. Впрочем автор тактично опускает подробности, изящно сориентировав читателя при помощи Железной Дамы. Что происходит дальше…
Дальше происходит нечто глобальное, судя по эпитетам. Но понять что-то из диалогов подобных этому весьма сложно:
“ - Не удивляйтесь, друзья! Включаем осциллограф, - объяснял старший научный руководитель студентам. - И проверяем рабочий режим образца.
- Ты посмотри, как только извлекли нашего друга из криогенной камеры, переходные процессы остаются неустойчивыми до тех пор, пока не выровняются температурные поля, - перешептывались лаборанты.”
Я обычный человек, среднестатистический. Могу поверить в барабашку на летающей тарелке, если мне хорошо об этом расскажут. Но я категорически не верю в лаборантов, которые говорят “как только извлекли нашего друга из криогенной камеры” и не очень хорошо понимаю, на какую аудиторию рассчитывает автор, если более 10 процентов текста составляет специальная терминология. Обычный человек, этот читателюс вульгарис, задаст автору сотни две глупейших вопросов. Например, как понять фразу: “В унисон звукового ряда любви врывается инфракрасное излучение реликтовых волн”? Это правда, что волны звуковые и инфракрасные могут смешиваться? И как это: ворваться в унисон? Если волны «реликтовые», зачем пояснять про «большой взрыв»? Да и “звуковой ряд любви”, боюсь, каждый представитель читателюс вульгарис представит в меру своей испорченности.
Но вернемся к художественным достоинствам:
“Солнце выползает из-за горизонта. Жидкая тягучая субстанция незримо расползается по поверхности и затягивает в свой солнцеворот биосферу планеты” – слово “свой” явно лишнее. Выползает и расползается – тут не знаю, вероятно тавтология намеренная. Допустим.
“Его сердце начинало биться с неимоверной частотой. Пульс подскакивал до неимоверных заоблачных величин” – даже если не обращать внимание на неимоверной-неимоверных, по содержанию эти фразы были бы как однояйцевые близнецы, если бы не дополнительный смысловой повтор “неимоверных заоблачных”.
Потом меня смутило сродство. Вернее его чувство. Чувствовать можно родство, и говорится это о “родстве душ”, то бишь выражение образное и ни к химии не имеет отношения, ни даже к родству кровному. Значит это каламбур. Каламбур - и в таком тексте? Фи.
Железную Даму, соглашусь, можно назвать эталоном точности. Но Эйфель использовал в инженерии бионику (в частности, исследовал костную структуру головки бедренной кости в том месте, где она, изгибаясь, под углом входит в сустав, и положил в основу конструкции природное распределение нагрузки с помощью кривых суппортов), какое тут может быть родство с цезием?
Синтаксис и пунктуация. Маленький пример: “Его, эталонное величество, ловкие и горячие руки вытаскивают из хладогена и помещают на общее обозрение” – знаки препинания здесь расставлены верно, но инверсия пытается исказить смысл, в результате первая запятая “проглатывается” при чтении.
“Сумасшедшее единение со звездными бурлящими недрами, которые подчиняются одному ритму Вселенной” – “единение” и “одному” вступают в конфликт. Здесь хочется “единение” заменить на нечто более глобальное (скажем, “слияние”), тогда о ритме можно будет сказать “единый”.
Сюр или не сюр, вот в чем вопрос. Миниатюра написана в едином порыве. Автор, вне всякого сомнения, испытывал сильные эмоции, и даже самый непонятливый читатель не может этого не почувствовать. Что же касается содержания… у Чуковского оживает умывальник, неживая природа активно воздействует на сознание героя, но как-то никто не причисляет автора к лику сюрреалистов. Олицетворение (точнее, в данном случае, антропоморфизм) – стандартный литературный прием, в подкорку автор не залез, ни к себе, ни к лаборантам, а это жаль, жаль, бесконечно жаль, поскольку тема-то ух какая благодатная. Возможно автор к ней еще вернется, и тогда наверняка вдруг запляшут облака и Париж еще узнает д’Артаньяна.

Ключник

Брынза. И снова рассол
Этот рассказ писали два автора, строго соблюдая очередность. Причем один писал хорошо, а другой много. Сюжет заслуживает внимания, ибо здоровский. Впрочем, все остальное тоже заслуживает, но совсем по другой причине.
Признаюсь, первые строки повергли меня в уныние: многоводье, смысловые повторы, топорное построение фраз, мертвые метафоры. Если для меня «пустота» – это вакуум, бесцветное ничто, то для автора пустота - не просто пустота, а пустота, нуждающаяся в двух абзацах пояснений, сводящихся, впрочем, к тому, что «было безлюдно». «В сером небе громоздко переливаются бесконечные полки облаков» – тут я даже затрудняюсь определить ударную гласную, потому что ни пОлки, ни полкИ, в моем понимании, не способны «переливаться».
В общем – грустно мне было. И, опять-таки, хотелось сюра.
Но тут герой вдруг начал слышать голоса, голоса разбудили читательский интерес – и было мне, читателю, пару минут кайфа…
А потом “Андрей поднял голову, кое-как подвелся на негнущиеся ноги” - инициативу снова перехватил автор обильный. Не осознав толком, что означает глагол “подвелся”, с размаху влетаю в “разрумяненный холодец”. Послушно пытаюсь представить процесс разрумянивания холодца - вот это действительно полный сюр! Границы сознания раздвигаются, и очень, надо сказать, своевременно, поскольку впереди меня ждут “гигантские металлические столбы, нанизанные на орбитальное кольцо Сатурна». Во-от, говорю я себе, а скучный реалист стал бы кольца на столбы нанизывать. И “лениво вспорхнуть” в нашей действительности проблематично, ибо полный оксюморон.
“Необходимо поделиться с другом своим состоянием, опасениями по поводу своего рассудка и прочим накопившимся бредом” – действительно, когда и состояние – бред, и опасения – бред, не говоря уже прочем накопившимся (не удивляйтесь, автор, ведь именно таков смысл у Вашей фразы), поделиться действительно необходимо. От моего уныния, разумеется, следа не осталось.
Дальше – больше: “сияли веселым ананасовым светом”. Вот теперь если меня спросить “какой такой цвет – ананасовый” – я все еще буду мяться и затрудняться, ведь ананас внутри и ананас снаружи, как говорят в Одессе, две большие разницы. Но если поставить вопрос иначе, а каким таким светом сияют ананасы в вашей местности – я бойко отвечу: веселым.
“Лили вылизала” Сашу на шоссе. То есть я хочу сказать – зачем здесь аллитерация? В тексте нет ни игры с буквами, ни звукописи. Значит – ошибка.
“Его что-то очень тревожило. Чего-то внезапно стало не хватать. И тут, прислушавшись, он понял – в ушах перестал биться пульс”. И тут я, прислушавшись, и не услышав в ушах пульса, принимаю мужественное решение перейти к обозрению следующего текста. Пока меня не начало “очень тревожить”.

Огоньку?

Сыр колбасный
Автор опубликовал черновик. Ни разу не перечитав. В результате перед нами растянутая небрежно набранная нудятина, полная всевозможнейших ошибок и странного какого-то морализаторства.
Смотрим первые строки:
“Наступил вечер. В маленьком скверике тихо и мягко падал снег. Сегодня в нем было непривычно пустынно. Правда скверик находился немного в стороне от большого столичного парка, где и бушевали вовсю предновогодние страсти. Там, то хлопали петарды, то играла музыка, прерываемая людскими голосами”. Вечер “наступает” обычно после каких-то описанных событий. Здесь – с места в карьер. В скверике, значит, падал снег и в снегу было пустынно. А в центральном парке снег не падал, или падал, но громко и жестко, поэтому там музыка “прерывается” (не “перекрывается”, замечу) голосами. Город же, по всей видимости, был мертв, жизнь стала возможной только вблизи деревьев, потому что в фокусе – только сквер и парк. Или новый год наступал только в скверах и парках. Друидский такой новый год.
Штампы, штампы, штампы. Штампы – они же, как дрозофилы, существа бесцеремонные: стоит допустить парочку в тексте, смотришь – а их уже шестнадцать сидит, кто с красными глазами, кто с ясными. А здесь читатель может полюбоваться на весьма причудливые результаты скрещивания: “С чувством выполненного долга незнакомец закрыл глаза, и от его блаженный оскала повеяло на Геннадия леденящим душу холодом”.
Конкурс – это здорово: ведь непременно кто-нибудь из судей, не выдержав издевательств над русским языком, возьмет да и вычитает текст. Мне, слава труду, вовремя удалось сдержать порыв великодушия.

День закрытых дверей

Роскошный рокфор
Это надо читать. Смеяться. Пугаться. Перечитывать. Цепляться за фразы. Смаковать. Не двигаться и ничего ни о чем не думать после второго прочтения. Минуты две.

Перечитать финал. Перепрыгнуть на две ступеньки выше, ближе к началу, туда, где была еще одна вкусная фраза. И дальше, еще выше, и потом, перечитав снизу вверх, глупо так, беспомощно улыбаться.

В обзор включить много цитат. Нажать backspace, смотреть, как палочка пожирает буковки. Снизу вверх, не смакуя. Тупая сука. Дочиста.
А потому что грех это – раздирать такой текст на цитаты.
Его надо публиковать полностью. Прямо в обзоре. И он скажет сам за себя. Я так сказать не сумею.

1. соответствует теме

2. сюр

3. ето был единственный текст (единственный!), прочитанный мной без спотыкалок

4. понравился словарный запас автора, смешение стилей отторжения не вызвало

 5. юмор не везде сверкает сваровски, но это не "дородные половины стаханова", мне удалось улыбнуться, некоторые фразы действительно афоризмичны

 6. жизнь - это процесс, у нее нет пункта назначения, поиск двери (смысла) бессмысленен. во время прочтения было реальное ощущение, что это мой текст. "головой постучи" = недостаточно знаний, читай, ищи, и дверь откроется - не работает. "купи ключ"= влезь в религию, заплати, чтоб тебя обманули, верь в загробный выход. рецепшн - символ власти, ты добрался до распорядителя, что-то требуешь, а что тебе надо-то? ты не знаешь. абориген(ша), дает надежду на обретение смысла. но ни любовь-морковь, ни взращивание потомства смыслом не являются. не важно, что там написано на двери: "стань богатым" или "накорми всех бездомных", "дива" или "далай-лама" - все двери одинаково "левые".
 впрочем, аборигены бодры и веселы, "левизна" дверей их не смущает. а для человека ищущего блуждание вслепую становится кошмаром. депрессия неизбежна. нет больше ни радостей, ни желаний, ни устремлений - по коридорам идет "мертвый" человек. выхода нет, и смерть - не выход. попытка самоубийсва выводит в новый лабиринт. рассказ называется "день...", а в тексте мелькают месяцы и годы. даже время не имеет значения. потому что ты все равно пацан пацаном, сколько б там седых волос не выпало. мы - однодневки. и все двери заперты.

Токио 22

Нежный дор-блю
Сначала хочу автора похвалить: идея классная. И настоящий сюр, вне всякого сомнения. Многоярусная конструкция, в которой есть все: неожиданность, хаотичность, субъективный взгляд. При том, что все символы вполне читаемы. Но, тем не менее, текст крайне тяжел для восприятия:
“Внезапно асфальт сносит куда-то влево, как бывает на движущемся пласту в автобусах-гармошках. Я падаю направо и больше не чувствую локоть – только боль. Что-то упало с тяжелым грохотом и отдало на меня теплом. И все, о чем я думаю - хоть бы это был не фонарь, потому что если они начнут падать, хоть один, но ребра мне переломает. Я хочу подняться, но асфальт сошел с ума, путая себя с морем.
И я кричу: 'Юля!', и тогда я просто кричу”.
Не стану брюзжать про «падаю-упало» и «хоть-хоть». Даже про несогласованности промолчу. И про то, что ЛГ не слепой, может и посмотреть – фонарь там упал или что-то еще. Не брюзжу. Потому что мне снесло крышу. Снесло, ну да, влево, как сносит обычно асфальт в автобусах.
Стоп! В автобусах нет асфальта, ущипните меня, даже в гармошковых нет!
Возвращаюсь в реальность. «Чувство локтя» – идиома, и я, например, локоть вообще не чувствую при обычных условиях. Может, пора бить тревогу? Даже если болит, доктор, представьте - я чувствую боль, но опять-таки никак не локоть. И «направо» я обычно сворачиваю, а не падаю.
Ну никак мне не влезть в шкуру героини. Почему если упадет один фонарь, то непременно по ребрам? Они самонаводящиеся? В «отдало на меня теплом” мне слышится что-то не совсем приличное, но труднопредставляемое. И что значит “путая себя” – возомнив себя? Трам-парам-парам…
Справедливости ради замечу, что задачу автор перед собой ставил чрезвычайно сложную.
А потом в текст вчитываешься, и нелепости начинают казаться изюминками:
“ Она вбегает из боковой двери, придерживая кремовое платье, и на ее лице сумасшедшая радость, от которой перекосило рот. Тогда я вижу, что зал полон людьми. Картонными. Двухмерными. И я говорю: 'Что за черт?'. И я говорю: 'Какого тут вообще происходит?”
“Выбегает”, наверное, и придерживает подол, и зал “заполнен” людьми… но как хороша метафора, как хороши двумерные люди и насколько к месту стандартные реплики штатовских токшоу!

Под покровом ночи
Произведение не соответствует ни жанру, ни тематике конкурса.

Беззубая совесть
Произведение не соответствует ни жанру, ни тематике конкурса.

О женской логике и не только
Произведение не соответствует ни жанру, ни тематике конкурса.

Было интересно, спасибо, авторы!
В заключение с грустью отмечу: текстов мало. Надеюсь, к следующему сюр-конкурсу их станет больше. Вероятно есть авторы, которые пока просто боятся эксперементировать. Мол, ну-ка ну-ка посмотрю-ка, как первая партия справится.
Сюр – это весело. Чесслово! Для сомневающейся “категории граждан” хочу привести несколько вкусных инет-цитат:
По мысли теоретиков сюрреализма, целью творчества должно быть не отражение или отображение окружающей реальности или представлений о мире, но контакт с «высшей реальностью», областью структур бессознательного. Сюрреализм верит в существование непридуманных структур, выражающих подлинную сущность бытия, и в то, что художник может быть посредником между этой высшей и обыденной реальностью. (с)

Главная категория сюрреалистической эстетики — так называемое автоматическoе письмо, то есть творчество без контроля сознания, опирающееся только на подсознательные импульсы. Разумеется, в действительности такой тип творчества практически невозможен — напротив, многие полотна того же Сальвадора Дали производят впечатление тщательно сконструированных символических конструкций, каждый элемент которых не просто поддаётся расшифровке, но и настоятельно её требует. Другое дело, что практически все произведения сюрреалистов ориентированы на интерпретацию, они изображают не предметы, а их идеи и образы. Соответственно, восприятие сюрреалистических полотен и текстов требует от зрителя и читателя определённой умственной и эмоциональной подготовки, которая позволила бы найти с ними общий язык. Стремление выражать свои мысли и эмоции на усложнённом языке, принципиальное перескакивание через логические мостики, бурная и прихотливая ассоциативность, насыщенность текста непрямыми значениями делают чтение сюрреалистических произведений увлекательной, но не всегда лёгкой работой. (с)

Сюрреалистическая поэтика провозглашала всемогущество образа, который должен был «прилетать на своих собственных крыльях» (П.Реверди), а не конструироваться на базе сравнения. Рожденный во сне, в бреду, в состоянии транса, он нес в себе силу откровения; через него земное существование открывалось своей чудесной, фантастической стороной.
В то же время сюрреалисты не исключали тщательной работы над текстами: спонтанно возникшие образы были только «сырьем», которое надлежало подвергать анализу и усовершенствованию. (с)